Аттила Йожеф: пролетарский поэт из Венгрии

 

 

Аттила Йожеф: пролетарский поэт из Венгрии

Аттила Йожеф родился 11-го апреля 1905 г. в одной из пролетарских окраин Будапешта, в Ференцвароше. Ему выпала на долю обыкновенная судьба пролетарского ребенка – голодал и мерз. Если нужно было, работал и крал угол, чтобы семя не замерзла. В 1920-м году он оказался в провинции, в Мако. Здесь он был школьником гимназии, и в этот период он расправил крылья как пролетарский поэт. Появился первый том его стихов: «Попрошайка красоты». Он опять в Будапеште. Из-за стихотворения «Бунтарский Христос» его привлекают к суду (обвинение: брань бога), белый террор был на страже. Он станет студентом филологического факультета в городе Сегед. Здесь он оказывается в гуще рабочего движения. Бывая один раз дома в Будапешт, он познакомится с Матьашем Ракоши, кто после второй мировой войны господствовал жизнью и смертью в политической жизни Венгрии, был голова и хвост партии, то есть – большевистский-буржуазный олигарх и инквизитор. Московитская крыса.

В Сегеде молодой поэт попадает в большевистское–социал-демократическое кровообращение. Он лопает литературного модернизма: от левого пророка Эндре Ади до экспрессиониста и коммуниста Лайоша Кашшака он впитывает в себя различные стилистические элементы, и через них сформирует свой своеобразный, характерный голос. Один из самых блестящих примеров этому – стихотворение «С чистою душой», который многими считается лучшим произведением его анархистского периода. И действительно: ухарская игривость стихотворения (напоминающая Ф. Вилльона) сочетается с нигилистским-гротескным подходом, где приправой является анархизм. В конце 1924-ого года выйдет на свет второй том стихов «Не я кричу». Осенью 1925-го г. он едет в Вену, нищета и голод идут с ним как тень. Он студент, но все больше попадает в заколдованный круг рабочего движения, конечно-же он чувствует разницу между сумасшедшим домом венгерского фашизма и атмосферой более либеральной Австрии. «Красная Вена» стоит под руководством социал-демократов. Здесь берет Аттила Йожеф первый раз в руку «Капитал» Маркса, который после этого станет решающим элементом в его жизни. Он читает здесь и Энгельса, слушает философские лекции известных социал-демократов Макса Адлера и Грюнеберга, и вообще – в Вене мир начинает открываться перед ним. «Я живу в одном hakenkreuzer Studentenheim, где я могу изучать самые различные социалистические и анархистские учения» – пишет он приятелю в это время. Он познакомится с венгерском анархистом Эрне Вейлером и его кругом, и послушает доклад Пьера Рамю, но не участвует в деятельности движения. Он нашел и венгерскую большевистскую эмиграцию в Вене – встретился с Дьердьем Лукачем, Белой Балажом и другими. Здесь углубилась его дружба с левым писателем Андором Неметом, который позже написал очень хорошую книгу о нем.

В 1926-м году мы встретим нашего молодого героя в Париже. Там он станет членом Союза Анархистов-Коммунистов, чья газета была «Ла Либертер». Редактором газеты был старый анархо-коммунист Себастьян Фор, который сначала поддерживал платформистов (Махно и т. д.), но потом перешел к кукольному театру «анархистского народного фронта». Отличным документом этого периода является стихотворение «Развязная песня», которое в форме марша требует истребления буржуазии. Прекрасное революционное произведение. Уникальное в своем роде. Жалко, что его нет в русском переводе. Конечно, это не случайно – большевистские литераторы всегда покровительствовали «гуманиста Аттилу Йожефа». Парижская Рабочая Газета (выходивщая на венгерском языке), которая дала отчет о смерти Германа Гортера, из-за радикальности стихотворения отказалась его опубликовать. В Париже он был также тронут влиянием авангарда (Кокто, Аполлинер), и он не играл серьезную и эффектную роль в рабочем движении. Он все более основательно познакомился с французским сюрреализмом, и больше и больше приближался к большевизму.

Он вернулся в «Гуннию». Он шатался в филологическом факультете будапештского университета. Влюбился в буржуазную барышню Марту Ваго, которая потом написала о нем длинную книгу. (Стоит заметить, что Юдит Санто, которая была большевистской активисткой и стала спутницей и матерю вместо матери Аттилы Йожефа – и она тоже написала воспоминания о нем –, эта пролетарская женщина была разъедена сворой буржуазных писак, которые объявили, что она не была достойная подруга жизни поэта… а вот буржуазная женка… «Я любил состоятельную девочку / Ее класс отняла ее от меня.») Началась эра приспособления, влияния философа Бергсона, он публикует где только может, некоторые обращают на него внимание. Ждет, иногда даже требует признания, эта глава имеет мало отношения к классовой борьбе. Он пытался растворить свое отчуждение в успехах, но чего же он ждал наивно от буржуазного мира? С 1928-го г. он был членом Общества Миклоша Барта, которое было националистической организацией с левыми народными чертами. Сюда его привели одиночество и – как некоторые считают – разочарование в любви, которое нанес на него семья Ваго, когда отказали ему (семья Ваго имела еврейское происхождение). Но мы не должны подумать, что эта организация была какая-то заклятая крайне правая банда, а скорее – одуренная компания, находящаяся в обаянии какого-то эклектичного, романтичного, но опасного «антикапитализма»… Хотя он был сознательным пролетарием, частично и временно и Аттила Йожеф кокетничал с этим романтичным «антикапитализмом», что иногда привело его к националистическим чувствам. Об этом свидетельствуют некоторые его произведения.

И начался период продвижения влево, хотя он всегда был левым и марксистом. Появится новый том стихов, под названием «Без отца, без матери» (1929). В 1930-м году он вступает в подпольную «Партию Коммунистов в Венгрии», которая в это время уже придерживалась абсолютно сталинистской линии. Кто стоял левее от них, того сразу заклеймили контрреволюционером или троцкистом. Поэт наш никогда не был сталинистом (важен-ли это?), но большевиком он был – значит… Для нас нет разницы, для этого мы должны были предполагать, что Ленин и его друзья были революционеры, а Сталин нет. Но мы оставим эту сказку для троцкистов и бордигистов, по-настоящему протоистория большевизма также была историей контрреволюции.

Аттила Йожеф был одержимый марксист, он читал Маркса на немецком, и использовал его выводы в своих стихотворениях. Марксистский историк и писатель Ференц Фейте, бывший друг его напоминает, что Аттила Йожеф был одним из тех, «кто у нас хорошо читали и хорошо понимали Маркса». Он читал лекцию для рабочих о диалектике, подробно изучал книгу Ленина «Государство и революция» и сочинения Гегеля, в то же время работал как пропагандист. Он был сложный спорщик, устоящий до конца. «Он любил спорить. Особенно с тем, кто имел другое воззрение общества, чем он. В таких случаях он придирался к каждому слову оппонента. И он похотливо наслаждался, как тот барахтается, и как впадает в противоречие с самим собой.» Ему поручали также водить семинары. Сейчас он был по-настоящему в своей стихии. В этой время он влюбляется в Юдит Санто, которая была большевичка, но не была членом партии. В 1931 был опубликован новый том стихов, название которого имело двойственное значение: «Свергни капитал» или «Руби дерево». Детективы тут же конфисковали книгу, и посадили поэта на восемь дней из-за «возбуждение против класса». Более серьезной атакой против него оказалось, когда газета «Серп и молот» (изданный в СССР) называл его социал-фашистом. Почему так поступили? Партийные бюрократы напали на всех, кто не подчинялся Коминтерну, и не хвалил страну железа и стали в гимнах минимум с 12-ими строфами. В своей платформе они попытались разрушить тех, кто не следовал их РАПП-овской линии. Жертвой их секиры оказался и другой значительный пролетарский поэт-активист Лайош Кашшак. Этот удар по голове был неожиданным для Аттилы Йожеф, и он сразу реагировал. Он защищал свою позицию и заявил: «Я не в Москве пререкаюсь бездарно в 14-ом году пролетарской диктатуры, а довольно успешно работаю в Будапеште в 12-ом году контрреволюции. Большинство моих революционных стихов в размноженной форме распространяются среди рабочих, и одушевляются на их ртах. Я зарабатываю деньги с ними в Венгрии, а не в Советском Союзе посредством утренних сеансов и посредством Серпа и молота.» Ирония большевистской судьбы, что организации РАПП-а были закрыты партией в 1932-м году… Рушился удар за ударом на Аттилу Йожефа, и болезненно чувствительный поэт начиная с 1931-го года ходит на психоаналитическую терапию, и начинал знакомится с трудами Фрейда. Поэзия его в «Свергни капитал» уже стала полностью зрелой.

Он был одним из тех немногих поэтов, которые блестяще сплавляли правду марксовских положений с актуальными проблемами рабочего движения. Стихи его не были простой агитацией, а они углублялись в критику капиталистического мира, и в боевом рве этих произведений не найдется никакого жалкого реформизма. Это противоречие не может быть разрешена ни у Брехта, не у других большевистских писателей, которые писали революционные стихи вопреки их большевистского я. Это противоречие было порождено самым стилем. В политической поэзии сменяют друг друга анализ и призывы, общее и конкретное сообщение. Стихотворения Брехта обычно революционные только пока не появится на сцене монстр большевизма (ленинистская партия) обдав их своим вонючим вздохом. У Аттили Йожеф положение другое. В его творчестве почти что не найти следов большевистской агитации. Он певец пролетарской судьбы, и хочет на основе своего личного и общеклассового опыта свергнуть капитализм. Этому частично противоречит стихотворение «Арестованный», которое иногда напоминает «революционность» Серпа и молота, но оно кричит ура рабочему совету, а не партии (хотя Красная Помощь тоже была большевистской организацией). Это стихотворение найдется в этой брошюре. Мы не должны забывать, что он почувствовал на своей коже нищету капиталистической будни. Его классовое сознание созрело не через переживания, переданные другими – была достаточна своя пролетарская судьба: голод, пренебрежение со стороны снобистского артистического мира, капитализированные успехи, ранная потеря родителей, половая нищета, принудительный труд плесневелого детства. Чтобы все это понять, ему не приходилось читать Ленина и Троцкого, как так многим (самым собой) обманутым активистам его поколения. И когда он поймет буржуазный характер большевизма, он сразу напишет свои опыты. (Речь идет о стихотворении «Просвети его» из 1936, но есть и другие примеры – не стоит умалять их значение.)

В 1932-м году появился том «Ночь окраины». В это время с Юдит Санто они мечтали «поставить газовую плитку, и купить ванну на кухню». Настоящие «крупнобуржуазные» мечты: купаться в горячей воде… В этом году он напишет брошюру против смертного приговора, в которой он выступил в защиту Шандора Фюршт и Имре Шаллаи. Они были лидерами «Партии Коммунистов в Венгрии», и были обвинены в взрывании виадука (и скоро казнены). Мы опять видим его в Обществе Миклоша Барта. Начинаются трудные времена. Большевистские держиморды нападают на него в журнале «Общественное обозрение», исполнитель приговора – Ференц Пакозди. Оспаривали у него, что он пролетарский поэт. Это было для него как удар ниже пояса. Отсюда начинается его отчуждение от партии.

Начиная с 1933 – когда фашизм, укрепившись и стреляя сталинизму в затылок, занял свое место в ложе в Германии – и в этом регионе усиливается антифашизм. Аттила Йожеф проповедует левый единый фронт, что не нравился сталинистам, которым не хотелось брататься с социал-демократами, названными ими социал-фашистами. Конечно, дело не в том, что они хотели-ли участвовать в настоящей классовой борьбе, а просто хотели быть единовластными над рабочим классом. А Аттила Йожеф рыскает дальше в рвотной море демократии, хотя иногда лодка его поколебается. В 1933-м году он написал статью «Национальный социализм», в котором он рассматривал возможность установлении социализма с национально разделенным рабочим классом. Он отказался от этой статьи, но мы должны вспомнить Общество Миклоша Барта, и кроме того, он кокетничал с идеей основания Национальной Коммунистической Партии. Но эти эпизоды показывают также его разочарование в большевизме, которое в конце привело к его исключению из партии. Обиженный поэт – вместо продвижении влево – стал своего рода нейтральным левым, хотя его пролетарское положение не дало ему обуржуазиться. В 1934-м году появится том «Медвежий танец». В этом же году мелькнула еще надежда для него – казался, он получит возможность поехать в Москву на Конгресс Советских Писателей. Но в конце вместо его посылают другого. Он перереагирует это событие, и в нем накапливаются осколки горечи… В 1934-м году он опубликует эссе «Философия социализма» – он удаляется от большевизма, но остается марксистом. («Сам большевизм есть явление смущения сознания, который хочет складываться.») Он пишет эгзистенциалистские стихотворения (напоминающие произведения Кафки), но не станет аполитическим.

В 1936-м году появится последний том его жизни «Очень больно». Со своими левыми друзьями он создает журнал «Красивое слово», который стоит на основе народного фронта, и энергично занимается политикой. Он станет одним из редакторов журнала. За всю свою жизнь он хотел быть членом сообщества, вот сейчас это получилось – правда, он мечтал не о таком сообществе… В подражание Вильгельма Рейха, левая среда начала осваивать фрейдо-марксизм, и патологическая я Аттили Йожефа тоже окунулась в этом духовном приключении. Поэт по-настоящему был ментально больным, и он лечился современным клиническим орудием психоанализа. В результате этого родился «Список свободных идей», который есть видение шизофрении и затаенной-раскрывающейся сексуальности. В его стихотворениях – вместе с влиянием Маркса – уже чувствуется и влияние Фрейда. Он оторвется от Юдита Санто, его поэзия активная, но с точки зрения рабочего движения ослабевается. Атмосфера тоже не благоприятствует этому, его нынешние друзья – левые прекраснодушные люди и пацифистские голуби. Он напишет очерк «Гегель-Маркс-Фрейд». Вподряд пишет свои стихи, которые являются энциклопедией века. Эдит Дьемре, Флора Козмуца – это есть время новых чувств влюбленности, лихорадочных ночей и омрачений. «Только смерть и без траура / которого бережет лишь партия.» В конце 1937-го года он закончил свою жизнь самоубийством в Балатонсарсо. Суммирование жизненной пути Аттили Йожеф: Он всегда мог чувствовать одиночества пролетария в капиталистической системе. «Братки», которых он считал товарищами, его не признавали, тех настоящих коммунистов, с которыми он мог бы иметь контакт, он максимум атаковал, и может быть ссорился с ними на общих экскурсиях. (Мы говорим о венгерской группе «коммунистов советов», которой возглавил Иван Хартштейн. Эта группа боролась изолированно, но все больше непримиримо против большевиков, как и против других капиталистов. Членов было не много, но они составляли очень активную организацию. Место поэта было бы в их рядах, ввиду своей классовой принадлежности и своей революционной страсти…) Аттила Йожеф был настоящим пролетарским поэтом, но он лишь очень редко вылез из болота большевизма и социал-демократии. Когда он временами очнулся и вылез из нее – он написал свои прекрасные революционные стихотворения!

Коллектив Баррикада

Январь, 2005. г.

 

 

 

С ЧИСТОЮ ДУШОЙ

(TISZTA SZÍVVEL)

 

Бот я – круглый сирота,

за душою ни черта,

ни святыни, ни жены,

ни любви, ни родины.

 

Третий день не пью, не ем

и живу не знаю чем –

двадцать лет, – хотите, вам

эти двадцать лет продам?

 

Если нет купцов на них,

сатана пусть купит их,

на убийство, на разбой

выйду с чистою душой.

 

Кончу жизнь в тугой петле

и найду покой в земле,

сердце ж пустит там с тоски

смертоносные ростки.

 

1925.

 

 

ТОЛПА

(TÖMEG)

 

Даешь работу!

Хлеб даешь!

 

Идет толпа, а над толпой,

как вспугнутый мушиный рой,

взлетают камни мостовой

и сыплются, как искр снопы

из глаз, – глаза открылись у толпы,

когда людей и там и тут

железной палкой в темя бьют.

И вот сейчас, как лес живой,

идет толпа, а скажут: «Стой!», –

то корнем в землю пустит кровь.

Ты их ладонь, ты их ступня,

о плодоносная земля!

Гор хлеба алчут эти рты

и выпили бы весь туман,

но хоть туман застлал хребты,

а нету хлеба у толпы.

 

Как тесто, тянется толпа

и мечется по мостовой.

И вот праклеточкой густой

топорщит щупалец тычки,

чтоб, как амеба,

делясь, двоясь,

всосать другие бугорки.

 

Мир, будешь пожран ты толпой!

Она кромешной дышит мглой.

Домов доходных строй кривой –

ее зубов оскал гнилой.

О, тянется она с трудом

за семичасовым рабочим днем,

за стогом или за гумном,

и за Ковшом и за Плеядой,

за алфельдской воды прохладой.

 

Отцы согбенные, седые,

и доченьки мои худые,

ведь вы и есть толпа, на вас

наведены дымящиеся дула.

 

Соломка реку ковырнула,

и глянь: вскипел поток реки –

в нем лошади, извозчики,

скамейки, сундуки,

и конники, и их клинки,

сверкающие над головою...

 

О,

ни к чему все остальное:

кричать, молчать, и волноваться,

и проклинать, и торговаться.

 

Она

одна стихией правит,

она и крыша и фундамент,

она и зодчий и рабочий.

 

Да здравствуют рабочий класс и крестьянство!

Им нипочем буржуйское политиканство!

Мильоном ног его толпа слягнет.

Толпа, вперед, вперед, вперед!

 

1930.

 

 

АРЕСТОВАННЫЙ

(LEBUKOTT)

 

С допроса мы пришли, как отбивные.

Друзья на воле, помните о нас!

Мы мечемся по клетке, как шальные,

и, вдаль уставясь, не смыкаем глаз.

Одрябли наши мышцы, тверд матрац,

тюремная еда не лезет в глотку,

нам присудили язву и чахотку,

коль сами не помрем, – тюрьма нас съест.

Но боремся пока, хоть отощали.

Товарищ, помоги попавшим под арест!

 

А дома в старой печке ни дровинки,

и на обед в кастрюльке ледяной

подобранные в слякоти на рынке

капустный лист и огурец гнилой.

Жена весь день с больною головой,

издергавшись вконец, ругает сына.

Соседка из-за капли керосина

зудит, покуда ей не надоест.

А на носу зима – мороз и голод.

Товарищ, помоги попавшим под арест!

 

И о параше мерзкой вспомни тоже,

что дышит вредной вонью из угла.

Пришли к зиме конины и одежи

прикрыть немного тощие тела.

Пришли и книг, хоть глупых. Эта мгла

нас изнуряет мягкостью крысиной,

мужскою страстью, думой слишком длинной.

Ты, Помощь Красная, из разных мест

нам протяни мозолистые руки!

Товарищ, помоги попавшим под арест!

 

Ведь мы за революцию сражались,

нам надо жить, нам рано помирать,

без нас листовки наши залежались,

нас ждут буржуйский грош, «легавых» рать,

и забастовки нас устали ждать,

ждут, чтоб пойти навстречу новым бурям,

чтоб серп блеснул, чтоб по воротам тюрем

ударил молот. Все нас ждет окрест!

Да здравствуют рабочие советы!

Товарищ, помоги попавшим под арест!

 

1931.

 

 

МАТЬ

(ANYÁM)

 

Держа двумя руками кружку,

она под вечер в воскресенье

сидела, тихо улыбаясь,

в сгущающемся полумраке.

 

Из дома барского в кастрюльке

она нам принесла свой ужин,

и думал я наверно, барин

съедает полную кастрюлю.

 

Недолго мать жила на свете:

все прачки рано умирают;

от тяжести дрожат их ноги,

и голова болит от чада...

 

Для них белья корзины – горы,

Пар над корытом скользким – туча.

Чердак, где стиранное сохнет, –

замена поля, леса, речки.

 

Стоит, держа утюг. И тело,

изогнутое капиталом,

становится все тоньше, тоньше...

Ты это помни, пролетарий.

 

Не знал я, что давно когда-то

ей снился белый чистый фартук,

в котором можно так учтиво

раскланиваться с почтальоном.

 

1931.

 

 

СОЦИАЛИСТЫ

(SZOCIALISTÁK)

 

Смерть капитализму! Хлеб и власть рабочим! Мы под алым стягом

вдаль идем, и наши ружья нас толкают в спины с каждым шагом.

О ружье, качайся и вперед, к победе, нас толкай, толкай

и о том, что можно победить лишь в битве, нам напоминай.

 

Мы же терпеливы, мы сильны, нас много, поднялись мы в горы,

на горе совет мы держим – землекопы, кузнецы, шахтеры.

Времена туманны, но кой-где вершины уж торчат из тьмы.

 

Мы туман развеем, потому что счастье заслужили мы.

Заслужили битвой с бедностью, что длилась долго, дни и ночи,

хлебом, зачерствевшим прежде, чем разрезать мог его рабочий,

кашею, прогоркшей прежде, чем рабочий мог ее сварить,

молоком, скисавшим прежде, чем рабочий принимался пить,

поцелуем, сгнившим прежде, чем рабочий мог им насладиться,

зданием, упавшим прежде, чем рабочий мог в него вселиться,

платьем, ставшим тряпкой прежде, чем рабочий был в него одет,

волей, ставшей рабством прежде, чем рабочий родился на свет,

скверною сигарой, ставшею окурком, – накурись-ка ею! –

хищным капиталом, что твердить нам будет:

 

Жми,

трудись, трудись, –

до тех пор,

пока мы

не ударим дружно

там, где сталь белее!

Стих мой, будь отважен!

Стой за дело класса,

с ним взлетишь ты ввысь!

 

1931.

 

 

РАБОЧИЕ

(MUNKÁSOK)

 

Зубищами империй Капитала

разодран мир, сколоченный трудом.

Им Африки и Азии – все мало!

Летит село взъерошенным гнездом.

Течет слюна. И дышит желтой пастью

капитализм над горстью малых стран.

Обжорство и излишество! Напастью

ползет на нас продымленный туман.

 

Где, точно зуб, изъеденный и старый,

чернеет город – дымный бастион,

где цепь гудит и лопается тара,

ревет машина, охает кессон,

где воют трансформаторные сети

и грудь турбин сосут, ожесточась, –

тут мы живем. Тут женщины, и дети,

и агитатор сплачивают нас.

 

Тут мы живем. И наши нервы – бредень,

где прошлое, как рыба, бьет хвостом.

Цена труда – зарплата, горстка меди

звенит в кармане. Вот наш скудный дом.

Там хлеб в газете. И газетным слогом

свобода нам опять возвещена.

Клопов гоняем в логове убогом,

и два стакана пива – нам цена.

 

Сюда идут товарищ и «легавый»,

плетется пьяный, хлыщ бредет в бордель.

И ночь, подобно женщине прыщавой,

в сорочке рваной валится в постель.

Так мы живем. Навалом, как поленья,

мы спим, храпим и мечемся во сне,

и плесень, подтушеванная тенью,

напоминает карту на стене.

 

Здесь те живут, кто классовой борьбою

крепили силу мускулов стальных.

О них поем мы судною трубою,

стоим за них и держимся за них!

И здесь, чтоб запустить конвейер века,

готовят мир, свободный от невзгод.

Здесь алою звездою Человека

рабочие украсят свой завод.

 

1931.

 

 

НОЧЬ ОКРАИНЫ

(KÜLVÁROSI ÉJ)

 

Свет подымает со двора

лучащиеся невода,

а кухня наша мглой полна,

как яма, а на дне – вода.

 

Всплыл на поверхность тишины

ленивой щетки силуэт;

колеблется кусок стены,

не зная, рухнуть или нет.

 

И ночь в засаленном тряпье –

идет окраиной она,

чтоб в нашей повздыхать семье;

луну зажгла, но не сполна,

а так, чуть-чуть... Мерцай, луна!

 

Стоят руины мастерских,

такая мгла таится в них,

что кажется,

она годна

на пьедестал для тишины.

 

А там, в окошках корпусов

прядильных фабрик,

лунный луч

струится, мягок и тягуч,

по серебрящимся станкам.

 

И так оно идет всю ночь:

станки впрядают в темноту

прядильщиц шаткую мечту.

 

А рядом, как безмолвный склеп,

цементный высится завод

и, как второй семейный склеп,

металлургический завод.

 

И только эхо в них звучит,

и тайну мрачную – секрет,

как умирать и воскресать,–

те предприятия хранят.

 

Скребется на заборе кот,

а сторож, суевер ночной,

увидел призрак – светознак.

Но нет! Жучиною спиной

динамо это блещет так.

 

Вопит во мраке паровоз!

И сырость ежится во мгле

деревьев, гнущихся к земле;

той влагой гравий темных троп

утяжелен и увлажнен.

 

Встал полицейский на углу,

рабочий ринулся во мглу.

Идет товарищ вслед за ним,

несет листовки на груди,

принюхался: что впереди,

прислушался: что позади,

и укрывается в тени.

 

Блевотный свет льет пасть корчмы,

задохлись лампы в лапах тьмы,

не спит один поденщик тут;

хозяин сам храпит, а тот

зубами лязгнул и наверх

по бледным лестницам идет

и революции привет, рыдая, шлет.

 

Пощелкивает вода,

как стынущая руда,

и ветер лег бродячим псом

там, у пруда, и вот достиг

воды большой его язык.

Он пьетмелеет водоем.

 

Соломенные тюфяки,

как плотики, плывут, легки,

по руслу ночи. Склад-баркас

сел на мель между черных волн.

Литейная – чугунный челн;

рабочим в этот поздний час

в литейных формах снятся в ней

фигурки алых малышей.

 

Как тускло здесь и тяжело

среди промозглой темноты!

И плесень вычертила тут

ландкарту мира нищеты,

и на лугах, куда ни глянь,

лохмотья, клочья – словом, дрянь

и рвань бумажная. Ползла б

она куда-нибудь, шурша,

но нет! Бессилен сор и слаб!

 

А развевание сырых и грязных простынь по дворам

подобно веянью сырых и липких ветров по ночам.

О ночь!

 

Ты с неба виснешь, как перкаль,

и по земле влачишь печаль.

О ночь!

 

Ночь бедняков, как уголь, будь,

дымись, упавши мне на грудь!

Сталь выплавишь ты из меня

и молот, что кует, звеня,

а также наковальни те,

что устоят и в темноте.

И для победы выплавь меч,

о ночь!

 

Я, братья, сплю. Ночь тяжела.

Пусть камень свалится с души

а наши бедные тела

пусть не грызут клопы и вши.

 

1932.

 


ЧТО ГОТОВИТ СУДЬБА ЧЕЛОВЕКА

(MONDD, MIT ÉRLEL…)

 

Что готовит судьба человека на свете,

для кого не нашлось и лопаты простой,

у кого на устах хлебных крох не приметишь,

кто лентяем слывет, кто придавлен нуждой;

кто сажал бы картошку за треть урожая,

если б только нашлася земля для него;

чья упала на лоб шевелюра густая;

кто стоит и не чует себя самого?

 

Что готовит судьба человека на свете,

у которого только пять хольдов земли,

и лохматая кура одна на повети,

и запасы в кладовке к концу подошли,

и не слышно дорожного звона упряжки,

и не видно волов, потому что их нет.

и почти что пустые и кружки и чашки

в час, когда он садится с семьей за обед?

 

Что готовит судьба человека такого,

кто один на работе, один и живет;

чья похлебка без соли: торговец знакомый

даже соли и перцу в кредит не дает.

У кого только стул остается разбитый

на растопку, на треснутой печке кот спит?…

Ритмично болтает старым ключем двериным,

Глядит, смотрит и, свернувшись, ложится один.

 

Что готовит судьба человека, который

обзавелся семьею, детишек полно,

и дрянной кочерыжки не съест без укора,

и лишь старшая дочка бывает в кино;

и разъедены пальцы жены и ладони –

жертва грязи – стирает и гладит она,

и по бедности лампа погашена в доме,

и в потемках тревожно молчит тишина?

 

Что готовит судьба человека на свете,

кто, отвесивши соль или хлеба кусок,

покупателям в руки сует их в газете

и намеренно крох не сметает с весов;

кто, товары свои убирая под вечер,

все ворчит, что уже не осталося сил,

что налоги большие и жить ему нечем,

хоть и мог он дороже продать керосин?

 

И скажи: а что готовит судьба поэта,

если верен всем сердцем он песне своей,

и случайной поденкой живет он при этом,

и жена его моет полы у людей;

если имя его, коль оно не забыто, –

лишь патент, от которого прибыли нет;

если жизнь, коль она до конца не убита,

отдана для борьбы, для грядущих побед?

 

1932.

 


ПШЕНИЦА

(BUZA)

 

Там, над лугами, ветер мчится,

с печалью нашей хочет слиться.

Гудит земля, шумит пшеница,

звенит пшеница.

 

Сумел наш пот с землей смешаться

чтоб зрелым колосом подняться,

который в поле золотится.

Шумит пшеница.

 

Звенит пшеница! Звон пшеницы

в звон золота переродится,

чтоб к нам лишь эхом доноситься.

Шумит пшеница.

 

Нужда растет, с хлебами споря,

фашизм несет нужду и горе,

спешит покорности добиться.

Шумит пшеница.

 

Где я расту, там вольный табор!

Кто храбр, тот – к нам! Поможем слабым!

В моих колосьях штык таится, –

шумит пшеница.

 

Рабочий, тракторостроитель,

и земледелец, сельский житель,

ко мне! Пора объединиться! –

шумит пшеница.

 

1933.

 


БАЛЛАДА О КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМ БАРЫШЕ

(BALLADA A TŐKÉS HASZNÁRÓL)

 

Пеки хлеба, кирпич таскай,

по улице шатайся в муке...

Красотка, тело продавай,

юнец, бери лопату в руки,

строй виадуки, акведуки –

ты не себя обогатишь!

Хоть изучи ты все науки,

а богачам пойдет барыш!

 

Шелка в бензине полоскай,

заботься о тепличном луке,

семь шкур с козы своей спускай,

искусно шей для франтов брюки –

все надоест тебе до скуки.

Устал? С работы полетишь.

Украл? Не выйдешь на поруки...

А богачам пойдет барыш!

 

Стихотворения слагай,

копти окорока на крюке

иль над балансом размышляй,

какие бы устроить трюки, –

хозяин любит эти штуки!

А то за счастьем мчись в Париж,

с Сатьмазом там живи в разлуке,

а богачам пойдет барыш!

 

Но, друг мой, что это за звуки?

Бурчит в желудке, говоришь?

Жди! Карася накормят щуки!

А богачам пойдет барыш!

 

1933.